фб
В СССР АНТИСЕМИТИЗМ БЫЛ!
1. Как мне жилось в СССР
Друзья мои, вы, наверное, ждете, когда я начну говорить об антисемитизме в СССР. И я, таки, начинаю. О том, как жилось евреям в советской стране я много писала, но хочу повториться, для новых читателей. Напомню, что я - полукровка, и в 1993 году я, вместе с родителями уехала в США.
Во времена СССР наша семья жила по тогдашним меркам лучше других, так как папа был известным в ростовской области невропатологом, поэтому я уехала, как многие меня упрекали, не за колбасой. Колбаса у меня всегда была. Основной мотивацией к отъезду был антисемитизм.
Ну и угораздило же моего отца, бессарабского еврея из столичного Кишинева, влюбиться в маму и, сломя голову, помчаться за ней в поселок Шолоховский, Ростовской области - туда, где редко ступала нога человека еврейской национальности.
Возможно, мое знакомство с антисемитизмом оказалось бы не таким тесным, родись я в Кишиневе, где евреи все-таки еще встречались, даже после того, как их почти всех уничтожили в гетто во время войны. Возможно, молдаване доброжелательнее относились к евреям, ведь их и самих часто обижали, упоминая в тогдашних анекдотах. А может это мне так кажется сейчас, так как о Кишиневе и молдаванах у меня мало чего сохранилось в памяти. Однако я знаю, что мой дедушка Лева был дважды посажен советами в тюрьму, потому что когда стоял вопрос посадить русского, молдаванина или еврея, выбирали последнего.
Мои родители то ли не знали как мне объяснить, то ли просто решили, что я разрулю сама вопрос о моей национальности, но никакой разъяснительной работы по этому вопросу не провели.
Я помню, какой страх мне внушало слово “еврей”. В детстве я думала, что евреи это такие ужасные люди, которые как-то отличаются от нас, всех остальных людей. Что именно ужасного в них было, я не знала, и откуда ко мне пришел этот страх тоже сказать не могу. Я всегда боялась вопроса: “Кто твой отец по национальности?”. Помню, как об этом меня спросила соседка по парте классе в 4. Я потеряла дар речи. Я просто смотрела на нее и моргала глазами, а потом вдруг сказала: “Он бессарабец”. Соседка, которая в 4 классе вряд ли знала, кто такие “бессарабцы”, возможно подумала, что это еврей и значит, так как, видимо, это слово она и ожидала услышать.
Дети любили также задавать вопросы о происхождении моей фамилии Вайсман, и отчества - Юльевна. Они почему-то всегда спрашивали: “У тебя что-ли маму Юлей зовут?”. Как будто они где-то слышали, чтобы отчество давалось по маме (ну разве что у испанцев, о которых они тоже вряд ли слышали). Пришлось придумать легенду, что моего отца так назвали в честь Юлия Цезаря. На самом деле, его звали вовсе не Юлий, а Йоил, в честь его религиозного дедушки.
С детским антисемитизмом мне приходилось сталкиваться постоянно. Меня какое-то время преследовала соседская девочка. Я часто проходила мимо ее дома с нотной папкой, когда шла в музыкальную школу. “Еврейка! Еврейка!” кричала мне девочка, и я ускоряла шаг, чтобы никто, не дай Бог, не услышал ее громкого голоса. Однажды, я не выдержала и стукнула ее по голове этой нотной папкой. Кстати, очень горжусь этим поступком, возможно, это было первое осознание принадлежности к евреям, так сказать - боевое крещение. Но еще очень долго я должна была делать вид, что меня не трогают оскорбления, бросаемые в сторону евреев. Особенно запомнился случай, когда кто-то из взрослых детей рассказал анекдот “Идет русский мимо евреев и кричит им: “Привет, моржи!”. И так несколько раз. Когда евреи спрашивают, почему он их называет моржами, выясняется что слово моржи означает - морды жидовские. Мне хотелось провалиться на месте, но я должна была стоять и улыбаться вместе со всеми, чтобы не выдать тайну своего происхождения. Это был страх, страх, который евреи несут с давних времен, с тех времен, когда волею судеб они должны были жить (и выжить!) с другими народами: генетический страх разрушения храма, погромов и Холокоста. Когда моя лучшая подруга, царство ей небесное, узнала, что я еврейка, она моментально изменила ко мне свое отношение. Это было очень больно, и я на всю жизнь запомнила эту боль.
Я знала антисемитизм не только по своим личным ощущениям. Один раз, нам разбили окно бутылкой, потому что там горели свечи, возможно, в очередной раз отключили электричество. Никакого отношения к субботним свечам они не имели, так как мой отец был бывшим комсомольцем и настоящим атеистом.
Я также помню, как отцу звонили по ночам и угрожали смертью близких, если он не уедет в Израиль. Мы были напуганы и отец даже заставил главного врача больницы, где он работал, вызвать КГБ и найти хулигана. Именно тогда он впервые серьезно подумал об отъезде. Опять сработал инстинкт самосохранения. Но окончательно отец решил ехать, когда прочел в одной из газет, которых было пруд пруди в 90-х, что местный атаман, на вопрос: “А что вы будете делать с коммунистами и евреями?” ответил: “Мы их будем бить.”. Мы жили в поселке среди донских казаков.
Но вернемся к моему детству. Детей я не виню. Их мировоззрение формировали взрослые, дети приносили то, что слышали в своих семьях.
Кроме детей, меня в школе также периодически поддевали преподаватели. Математичка в 5 классе любила дразнить учеников, которые спрашивали “сколько время” ответной фразой - “два еврея”. При этом она любила уставиться на меня, как будто ожидая какой-то реакции. Но я натренировала себя не поддаваться на провокации. Учитель военной подготовки периодически с ухмылкой интересовался говорю ли я на еврейском языке. Когда мама увидела, что в школьном журнале напротив моей фамилии стоит “еврейка”, она заставила классную руководительницу переправить национальность на “русская”. (Зачем, интересно, советской школе надо было знать, кто по национальности ее ученики, ведь в СССР все были равны?)
По понятной причине, в паспорте я тоже была, как это не смешно звучит при Вайсман Элле Юльевне, была записана русской. Однако в приемной комиссии ростовского медицинского института, куда я пришла подавать документы на лечебный факультет, сердобольная женщина сказала мне на ухо, что с такой фамилией на этот факультет меня не возьмут и посоветовала подать документы на менее престижный педиатрический. Я была уверена в своих знаниях, и мудрого совета не послушалась - меня провалили с треском, несмотря на медаль и лучших преподавателей Ростова-на-Дону, на которых папа не жалел денег.
В Саратове, куда я вынуждена была уехать, чтобы поступить на следующий год, с антисемитизмом было полегче, так как там жило много поволжских немцев с похожими на еврейские фамилиями. В отличии от ростовского меда, где евреи-преподаватели часто должны были скрывать свое еврейство, в Саратове было много преподавателей евреев, которые этого факта не скрывали.
Начало моего студенчества совпало с тюремными приключением моего отца, которого упрятали за решетку и отослали в Томск на 8 лет. Он попал под расклад андроповской машины - в то время можно было легко посадить кого-угодно с целью получить погоны, а уж если кого и сажать в шахтерском поселке, то очень логично посадить единственного еврея, интеллигента, который все равно чужак - водку не пьет, носится со своими марками и пластинками, приехал тут, да еще и самую красивую местную женщину себе захапал...
Мы очень боялись, что меня начнут преследовать в институте, как из-за того, что сидит отец, так и из-за того, что у нас были родственники за границей, поэтому я вынуждена была придумать легенду, согласно которой мы с отцом давно не живем, и я не знаю где он, и что с ним.
Когда я позже перевелась в отвергший меня ростовский мединститут, то в документы вкралась ошибка - меня записали как Эллу Юрьевну, вместо Юльевны. Я была рада, что не придется в очередной раз оправдываться почему у меня такое не русское отчество, и исправила ошибку только когда получала диплом.
В Америке я поняла, что больше не должна ничего скрывать. С моих плеч как будто свалилась чугунная ноша, которую я тащила столько лет. Я перестала бояться ненужных вопросов, научилась с гордостью произносить слово “еврей” и это слово приобрело для меня новый красивый и близкий смысл.
Теперь я американка и мне не нужно, как раньше, стыдиться своих еврейских корней. Я могу полной грудью вдохнуть свободу быть тем, кем я себя чувствую. В заключении этой заметки повторю балладу о моем детстве, которая понравилась читателям. Она была написана в связи с Еврейским Новым Годом и возможно, лучше чем проза отражает историю, которую я только что вам рассказала.
Я в детстве ужасно стеснялась отца,
И черных, кудрявых волос, и лица,
И носа с горбинкой. Мне были милей
Черты моей бабушки, мамы моей.
Но скоро, об этом жалея весьма,
Я вдруг поняла, что кудрява сама,
И нос мой с горбинкой, похоже, что я
Совсем не такая, как мама моя...
Помимо горбинки, помимо кудрей,
Еще было страшное слово "еврей?.
Его я боялась как яда змеи:
Нет, это не я, не моё, не мои.
"Еврейка! Еврейка!" - кричала мне вслед
Соседская Светка пятнадцати лет.
Ее я ударила папкой для нот,
Но сразу из легких ушел кислород...
Родня говорила, я славная, но,
Меня бы актрисой не взяли кино.
И даже в эстраду не взяли б, увы -
Мой нос - недостаток моей головы.
А так в остальном, мне во всем повезло,
И Светке, и всем ей подобным, назло.
А годы летели, и я поняла,
Что думала так, потому что - мала.
Теперь же, иные настали года,
Познала я страны, людей, города.
Узнала я мощь иудейских корней,
Истории вспять повернула коней.
Я чувствую крови стремительный зов,
Он хочет во всем разобраться с азов.
И снами тревожными, в душной ночи,
Я чувствую ад раскаленной печи,
И шесть миллионов встают за спиной,
Единого духа и крови одной.
И пусть я молитву так тщетно учу,
Но я зажигаю в субботу свечу,
И всем я хочу пожелать в Новый Год
Вписания в книгу прижизненных льгот.
Пусть мед растекается сладким ручьем,
Мы капли вина из бокала прольем,
И халу разрезав, посмотрим кругом,
Все будет в каком-то разрезе другом,
А значит, кошерного выпив вина,
Вина, в коем истина легче видна,
Мы будем страдать над правдивой строкой.
И Бог нас простит, и подарит покой.
09.17.20
(продолжение следует)
